Издательство »» Ионинский листок »» № 14 (500), 2009 »» Схимонах Виссарион

Схимонах Виссарион

А. Тимофиевич

В Свято-Троицком монастыре привел меня Господь узнать, а затем и горячо полюбить приснопамятного старца — схимонаха Виссариона, любимого келейника почившего основателя монастыря старца Ионы.

Почти 20 лет он келейничал и был безотлучно при о. Ионе и, когда я уже с ним познакомился, он был хранителем келий своего аввы, где все сохранялось в полной неприкосновенности со дня кончины старца и круглые сутки читалась Псалтирь.

Отец Виссарион отличался удивительно детской простотой, скромностью, а в то же время глубоким духовным опытом. Сорок лет не выходил за ограду монастыря и не знал другого пути, как только храм и келлия.

Маленький, тщедушный, с реденькой бородкой, с опущенными глазами, он неизменно стоял в храме у чудотворного образа Богоматери «Троеручицы», погруженный в глубокую молитву, чуть перебирая четки. Я сразу как то всем сердцем привязался и полюбил его, и батюшка мне отвечал тем же. Иногда, задержавшись у него до позднего вечера, я оставался ночевать, расположившись на полу в келлии старца Ионы, но до сна ли было, когда батюшка, бывало, сам увлекшись, начнет рассказывать о многих чудесных и удивительных событиях из жизни своего духовного руководителя, старца Ионы — живого свидетеля подвигов прп. Серафима.

У о. Виссариона хранилась даже тетрадь, куда много было занесено знаменательного из жизни покойного старца. С разгромом монастыря тетрадь эта бесследно исчезла, что является невознаградимой потерей.

Отец Виссарион любил покойного старца Иону безгранично, и для него он был жив доселе.

Прихожу я как то к нему, а он чуть не плачет, чем то очень расстроен.

— Что с вами, батюшка родной?

— Да как же, один брат наш взял у меня на несколько дней книгу о. Ионы и вот уже почти три месяца не отдает ее. Уже я и так, и сяк просил его и по начальству ходил, чтобы усовестили его отдать книгу. Не отдает. Все обещает, а книга то ведь батюшкина, как же можно так не почитать батюшку.

Посочувствовал я о. Виссариону, но, конечно, ничем не мог помочь.

Прихожу опять через несколько дней, и первый мой вопрос:

— Ну, что, отдал брат книгу?

— Отдал, как не отдать, отдал.

— Да как же случилось, что он отдал, ведь не хотел он возвращать книги.

— Да что ж делать, верно, что не хотел, ну и пришлось пожаловаться батюшке. Что это, говорю, батюшка, и управы то на него нет, он то твои вещи расхищает, а с меня весь ответ будет, так ты уж сам заступись. А утром чуть свет бежит брат, трясется и книгу сует. «Прости меня, отче, — говорит, — много потерпел сегодня ночью от старца за эту книгу». А что потерпел, так и не сказал, — улыбаясь, добавил о. Виссарион.

Сильна была молитва батюшки, и Господь с любовью внимал Своему верному рабу-простецу. Помню, как однажды пришел я к батюшке. Время тогда было голодное. Хлеба и того крайне трудно было тогда достать, не говоря уже о чем другом.

Монастырь с большим трудом мог питать своих насельников.

Как всегда, батюшка засуетился, захлопотал, поставил кро?хотный самоварчик, чтобы утешить гостя чайком. Я принес небольшой каравай черного хлеба, но, по скудости того времени, ни у меня, ни у батюшки не оказалось не только сахару, но даже и темной патоки, что обычно заменяла в ту пору населению недоступный по цене сахар.

Вижу, немного опечалился батюшка, что нельзя гостя даже чаем по настоящему угостить. Даже вздохнул он при этом, что с ним редко бывало, но делать нечего. Принес батюшка вскипевший самоварчик, заварил вместо чаю листьев смородины, нарезал ломтиками хлеб, поставил соль, затем помолился, благословил трапезу, и сели мы за стол.

Не успел я, однако, выпить и половину стакана чая, как в дверь постучали, и на пороге показалась старушка.

Поклонившись батюшке, она сказала:

— Прошу вас очень, батюшка, помолиться о рабе Божием Николае, внуке то моем. Ехать обязан он по службе далеко, так усердно прошу ваших молитв, чтобы Господь сохранил его в пути. Я ведь знавала, — продолжала она, — еще о. Иону и многим ему обязана, так уж не погнушайтесь принять от меня в память старца вот это, — заключила она, передавая о. Виссариону небольшой пакет.

В нем оказалась банка чудесного душистого меда и яблочный пирог. Нужно было видеть, как светел и радостен стал старец.

— Ну вот видите, как милостив к нам Господь: не по грехам нашим, а по молитвам о. Ионы, посылает нам Свой дар — а то как же, чтобы его же гость да ушел от него неутешенным.

Этот небольшой эпизод, который, конечно, можно, как всегда это делается, приписать счастливой «случайности», на меня произвел сильное впечатление.

В одно из моих посещений о. Виссариона, уже незадолго до закрытия обители, повел меня старец в небольшую комнату, находившуюся рядом с келлией, где скончался о. Иона, в которой раньше я никогда не был, и, плотно притворив дверь, сказал:

— Хочу я вам показать одну картину. Ее теперь мы не всем показываем и объясняем, чтобы не нажить беды: разные теперь люди бывают у нас, не то, что прежде.

Он осторожно вынул завернутую в полотно довольно большую картину в раме. Хотя писана она была не красками, а карандашом, но, видимо, искусной рукой.

На ней был изображен двор Киево-Печерской Лавры. На заднем плане виднелась Великая лаврская церковь, справа высилась колокольня, слева тянулись соборные корпуса. Вверху на всем этом пространстве летало множество голубей. Они летали по всем направлениям, как бы в ужасе, пытаясь спастись от каких то страшных, неведомо откуда налетевших, черных птиц, напоминавших не то ворон, не то коршунов. Хищники яростно набрасывались на беззащитных голубей и тут же в воздухе растерзывали их своими острыми когтями и огромными клювами. Множество погибших голубей валялось на земле.

Несмотря на видимо аллегорический и не совсем понятный смысл рисунка, он производил на зрителя сильное впечатление, изображая символически два начала: беспощадную жестокость и смиренную покорность.

На мой немой вопрос о. Виссарион вновь тщательно спрятал рисунок, а когда мы уселись в его крохотной келлии, сказал:

— То, что вы видели на рисунке, то в точности было показано в видении о. Ионе, незадолго до его кончины. Один из духовных детей его со слов батюшки и изобразил это видение. Все наши великие старцы последнего века, начиная от преп. Серафима и кончая о. Иоанном Кронштадтским, согласно предсказывали о грядущих страшных бедствиях на русских людей, если не одумаются они и не покаются. Не только мирская жизнь, но и монашество дошло до такого упадка, так далеко удалилось от истинной своей цели, что гнев Божий давно бы излился на народ наш, если бы не вопли ко Господу немногих праведников, своими молитвами до времени еще удерживавших праведную десницу Господню. Но вот и они ушли, не разбудив народной совести, потонувшей в бездне греха, и как страшно наказал нас долготерпеливый Господь. Мог ли я думать, что и мне, грешному, придется быть свидетелем того, что с такой ясностью было открыто при жизни о. Ионы. Когда всё Русское царство было в такой силе, кто бы смел поверить, что дни его уже сочтены, а о. Иона плакал, раскрывая нам, маловерным, грядущее. «Молитесь, плачьте, взывайте ко Господу, чтобы помиловать народ наш, — постоянно говорил он братии. — Отнимет всё Господь, если не исправитесь, и Лавра святая погибнет и братия будет уничтожена страшными воронами, что налетят на нее и истребят. И наш, как и другие монастыри, не пощадит Господь, и даже колокольня наша, что уже начала воздвигаться, не достроится». Как странны и непонятны были в ту пору его речи, а теперь вот и свершилось всё, и колокольню, что хотели сделать повыше лаврской, — и до первого этажа не вывели. Всё, всё исполнилось в точности, о чем говорил покойный старец... — и седая голова о. Виссариона, как бы под тяжестью всего пережитого, склонилась долу.

Взволнованный словами о. Виссариона, покинул я на сей раз его гостеприимную келлию.

Прошло года полтора со дня этой беседы, и на моих глазах исполнилось последнее предсказание о. Ионы. Монастырь был закрыт, братия частично сослана, частью разошлась. Осталось только несколько глубоких старцев, в том числе и о. Виссарион, которые ни за что не хотели уходить, хотя бы под угрозой лишения жизни, от стен своей родной обители и, живя у добрых людей в конурке и прячась днем, ночью приближались к монастырю и здесь в уединенной молитве просили у Господа силы донести свой крест.

Господь сохранил о. Виссариона от тяжкой участи многих своих собратий. Он избежал и ареста, и пыток, и ссылок. В той же коморке, рядом с дорогой сердцу обителью, он и предал дух свой Господу, радуясь, что приходит конец его земным страданиям и веря, что Господь соединит его по смерти со своим любимым аввой, о. Ионой.

© Свято-Троицкий Ионинский монастырь
e-mail редакции: site@iona.kiev.ua